(театр "У Никитских ворот")
Год выпуска: 1996
Страна: Россия
Жанр: музыкальный спектакль
Продолжительность: 2 х 58 мин.
Режиссер: Марк Розовский
Подпевая и закусывая:
ПОСТАВИТЬ гениальный спектакль, в сущности, не так уж и трудно, хотя, конечно, не всякому по плечу. А вот поставить спектакль, который станет любимым, - позатейливее будет. Об этом, к слову, было интересно и подробно написано несколько лет тому назад в статье Инны Соловьевой "Как быть любимым" (статья была опубликована в журнале "Московский наблюдатель").
"Песни нашего двора" даже и спектаклем-то назвать нельзя. В строгом смысле слова. (Хотя - кто знает? - быть может, на самом пределе строгости как раз и выяснится, что именно такое "стечение" песен, исполняемых одна за другой, разыгрываемых одной дворовой гоп-компанией, имеет полное право именоваться спектаклем и даже мюзиклом?) Но совершенно очевидно, что не только актерам нравится петь песни 30-х, военных и после прожитых лет (ими, к слову, прожитых только в песне, - они-то моложе), - зрители ловят такой кайф, что не остается сомнений: постараются прийти еще раз. И не только потому, что за два часа представления публику, которая довольно тесно рассажена в уютном маленьком дворике (скорее, даже не московском, а каком-то украинском - екатеринославско-днепропетровском или одесском) театра "У Никитских ворот", трижды обносят водочкой с бутербродами.
И все это входит в стоимость билета и в "предлагаемые обстоятельства" - в программке-приглашении и на афише так и значится: "Зрители слушают, подпевают, пьют и закусывают...". Жаль, что по российским условиям спектакль обречен на летнее существование: климат у нас суровый, и три рюмочки не спасут нашего зрителя при 20-градусном морозе (в энтузиазме актеров, способных петь и летом, и зимой у меня сомнений нет). В то же, что подобное зрелище можно без потерь перенести в закрытое помещение, я не верю - такие игры имеют смысл и ценятся на открытом воздухе.
Непременная для любого такого "домашнего" дворика бельевая веревка оказывается частью художественного решения сценографа Юрия Махнова, а совершенно случайная решетка в стене (скорее всего, давно не действующий вентиляционный люк, уже с полвека используемый как уличная пепельница или мусорка - для фантиков, огрызков и прочей мелочи) как будто нарочно выдолблена в этом самом месте. Чтобы в нужный момент Розовский приткнулся к ней, в ушанке и зековской телогрейке, пронзительно затягивая про "товарища Сталина". Фасады домов - самые затрапезные, не парадные (сюда вели "черные" лестницы) - вписались в интерьер уличного торжества. Именно торжества - столько бы стульев и понадобилось, если бы здесь решили справить свадьбу или чье-то возвращение с фронта, что вообразить в таком дворе не составит труда. Маленькие театральные ухищрения - вроде уже помянутой бельевой веревки (с бельем на ней на тех самых, знакомых по каким-то детским играм деревянных прищепках, которые так смешно болтаются, если их укрепить на носу), длинного шеста - непременного реквизита всякого голубятника, китайских зонтиков (для чего?) - все поначалу кажутся необязательными, слишком случайными, взятыми из того, что оказалось под рукой. На самом же деле по ходу спектакля это становится понятным, причем довольно скоро - здесь каждая деталь "прошла по конкурсу" и, что называется, "к слову", имеет важный, почти что знаковый смысл. Бывает, что у разведчиков во время конспиративных встреч тоже какая-нибудь бытовая мелочь (скажем, цветок на окне или тумбочка) играет такую же, невторостепенную роль.
Вдруг во время песенки "Помнишь ли меня, моя Татьяна..." кто-то выглянет в окно - и потому, что не все дома в этом дворе выселены, или потому, что дворик остался таким уютным, начинаешь воспринимать и эти песенки, и совершенно реальную летнюю жару, помноженную на легкое похмелье, не театрально, а вживую, что ли... И хочется подпевать, а не только слушать, пить и закусывать. С другой стороны, не раздражает и не мешает никому, что Розовский может вдруг прикрикнуть на публику: мол, что вы сидите, песню поют уже не перед вами, а за вашей спиной - да вот же, вот, поднимите головы - там, наверху, на самой верхней ступеньке пожарной лестницы. И мы, задрав головы, вывернувшись к тому же на 180 градусов, наконец замечаем высвеченного прожектором актера. Хотя и просто слушать в удовольствие. И комары не кусают, поскольку рядом кто-то покуривает и разгоняет своим дымом всю мошкару.
Кто-то - в кепке и старой застиранной красного (когда-то) цвета майке, немного дырявой, поет: "А почеши мне, Роза, позвоночник..." - и эта песня, которую, как и все здесь, хочется именовать уменьшительно-ласкательно песенкой, звучит ничем не хуже, чем какой-нибудь "Гимн демократической молодежи". Но если бы кто-то запел этот самый гимн, мы и ему бы подпели - по своей сентиментальной силе они давно уже уравнены в правах. "Песни нашего двора" изрядно хороши еще тем, что песни и даже то, что их много - 40! - не мешают время от времени отвлекаться на какие-то собственные мысли по поводу, по содержанию иногда далеко отстоящие от "побудительных мотивов"-песен; с такой же легкостью можно вернуться обратно - и подпевать дальше. А можно одновременно и думать, и подпевать.
Не плюсуя, не навязывая ничего сверхожидаемого этому спектаклю, все же нельзя увиденное обозвать всего лишь монтажом из когда-то петого, да забытого по причине прожитых лет. Есть какая-то нить, которая ведет от открывающей спектакль песни "В нашем доме большом" через "Пуговку" (про коричневую, не нашу пуговку, которую нашли пионеры и помогли пограничникам обезвредить шпиона, когда красный чулок на шее с успехом играет роль пионерского галстука) к преисполненной уже не революционной, а вполне блатной романтики "Городскому романсу" ("Я однажды гулял по столице. Двух прохожих случайно зашиб. И попавши за это в милицию, я увидел ее - и погиб!" Кажется, ранний Высоцкий...) А дальше: "Мама, я летчика люблю...", "Помнишь ли меня, моя Татьяна...", "Утомленное солнце", про которое начинают петь из окна, в котором девушка в белой блузке и соломенной шляпке, а кто-то внизу, имитируя старый патефон, поет гнусаво, зажав ноздри бельевой прищепкой. А дальше: "Крутится-вертится", "Моя Марусечка", "Пьяный я", "Черная моль", и целая серия песен-путешествий - "Надену я черную шляпу, поеду я в город Анапу", "На острове Таити жил негр Тити-Мити", "Девушка из Нагасаки" - жестокий романс. И под конец - про товарища Сталина, потом - "Советская пасхальная" и на финал - снова "В нашем доме большом раньше пьянка была...". Такой вот репертуар. Не зря Виктор Славкин в своей книге "Памятник неизвестному стиляге" благодарил Розовского за помощь в припоминании куплетов и строчек из "песен нашей юности", в театре "У Никитских ворот" вольно соединенных с "песнями нашего двора".
Можете себе представить нежелание зрителей расходиться. Из зала сыплются просьбы спеть что-то по второму разу, а актеры - Ирина Морозова (в белой кофточке - это она), Маргарита Рассказова, Александр Вилков (он был в красной майке), Игорь Старосельцев, Валентина Ломаченкова (она не только поет, но еще и на скрипке играет), Виктор Глазунов, Татьяна Ревзина (она же - музыкальный руководитель спектакля), Марк Розовский (он же - постановщик и художественный руководитель театра) с удовольствием бисируют. Спектакль кончается в тот момент, когда Розовский вспоминает, что в доме еще остались жилые квартиры и людям пора спать. Мы бы пели и дальше. И слушали бы, и выпивали, и закусывали...
Независимая газета, 7 августа 1996 года
http://depositfiles.com/files/avh1zloy7
http://depositfiles.com/files/r07hz074n
)?!Залете на Народ, пожалуйста!!!Кстати, спасибо за Шаг вперёд 2, давно хотел посмотреть, но не находил...
.